Моё творчество

mood: content

    

    НИЖНИЙ НОВГОРОД

Глядит из глубины веков,
И знают все кругом:
Мой город — камень для врагов,
Друзьям — открытый дом.

Хотя и двадцать первый век,
А молодеет он.
Рукопожатьем русских рек
Скреплён и тем силен.


        *    *    *

Ока уже молчит, а Волга все не спит.
Качаются огни у пристани зелёной.
Сиятельная ночь над городом стоит,
И лунный ковш звенит водой незамутнённой.

Как хорошо читать над Стрелкою стихи,
Струятся строки их, почти впадая в русло.
Где борский окоем, средь Волги и Оки
Я видел лебедей, средь звёзд летящих грузно.

Ветрами давних лет пахнуло на меня,
Как будто крылья их чудесные страницы.
Над башнями Кремля, что как ларцы хранят
Сокровища веков — летят и плачут птицы.


         БОГАТЫРИ

Где кремля алеют стены —
Среди утренней зари
На Откосе косят сено
Косари-богатыри.

Как ступают осторожно,
А движенья — танца страсть!
Нипочём, что сверху можно
На Зеленский съезд упасть.

Здесь скорее альпинистом 
Надо быть — вот в чем вопрос,
Чтоб сноровисто и чисто
Целый выкосить Откос.

И не справиться машиной,
Лишь косой пиши-твори.
Как из древности былинной
Ходят цепью косари.

В полдень от такой работы
Рать у стен кремлёвских спит.
Вон кольчугу сбросил кто-то,
В синем небе щит блестит.

        ПОЧАЙНА

Река царевной в подземелье тёмном
Заключена, где плачет и поёт.
Как скатный жемчуг на уборе скромном,
Во мгле сверкают слезы у неё.

Как ей хотелось вырваться на волю,
Но, в трубы заточенную сперва,
Смиряли страхом, пытками и болью,
Чтобы она училась грязь смывать.

Уже рабыней в праздники и будни
Работает, не видя белый день.
Остановись — и станут хуже люди,
Погрязнув в нечистотах и вражде.

Опять Почайне вспомнится о чем-то,
Когда она забудется на миг,
Как в юности весёлою речонкой
Она бежала к Волге напрямик.


  НИЖЕГОРОДСКИЙ КРЕМЛЬ

Там, где кремль величав и могуч
Встал, как в пламени перед веками,
Начинается наш город-ключ,
Щит Отчизны родной, город-камень!

У речных самых главных дорог
Кремль стоит, над водою возвысясь,
Словно ключ открывая Восток,
Охраняя Отчизну, как витязь.

Выше стен башни древние в ряд,
Словно воины с мужеством предков,
Молчаливо, по-русски стоят
Неприступно, приземисто, крепко.

Каждой башне название есть,
Есть своя биография даже,
Охраняя свободу и честь,
Безотлучно столетья на страже.

          ЗЕМЛЯКИ

Мы долго ждали Минина из Нижнего...                              


                     Ю. Поляков  


Вовек и присно, в прошлом или ныне
Нельзя забыть во сне и наяву,
Как наши земляки Пожарский, Минин
Спасли страну и матушку-Москву.

На Красной площади, вдали от наших улиц
Защитники стояли, но опять
Зачем-то в Нижний к нам они вернулись?
Быть может, ополченье собирать?


           РОССИЯ

Была ты и богатой, и убогой.
Века тебя почти не изменили.
Но коммунисты отменили Бога,
А демократы совесть отменили.

Взрывали храмы и возводят снова,
Лишь умирать давно дана свобода.
Но заячий тулупчик Пугачева
Потрескивает на спине народа...


       *    *    *

Я знаю из истории и книг,
Которые и вы читали тоже, —
Сперва нас оккупировал язык
Французский, а французы только позже.

Нас доллар оккупирует сейчас,
Но все проходит, как напор французский.
Лишь неизменно, что народ у нас
И говорит, и делает по-русски...


            *    *    *

Забываем родство, вырастает забвенья трава
На могилах родных, разве в памяти их воскресить?
Древо жизни страны засыхает, когда дерева
Гибнут древних родов всей России — Великой Руси.

Я смотрю на Россию, на добрую старую мать.
В венах рек ее руки, в морщинах родное лицо,
А над нею леса, те, чьи корни ладоням под стать,
На которых планета покоится, словно яйцо.

Забываем себя, вырубая, как чеховский сад,
Красоту из души, став расчетливей, но не сильней.
А с небес укоризненно предки на землю глядят
И не могут помочь тем, кто хочет прожить без корней.

    ПРОЩАНИЕ С ВЕКОМ

Уходит в вечность век XX —
Две римских цифры, два креста.
На них не быть стране распятой —
Спасет Христос и Красота.

В семнадцатом и девяностых
Нас раскололи, чтоб распнуть.
Нам Богом суждено не просто
Жить, а понять, в чем жизни суть.

России выпал случай редкий,
Когда мы все до одного
Идём сквозь годы, как в разведке,
У человечества всего.


      РУССКИЕ КРЕСТЫ

На заросшем кладбище Белграда,
Среди южной влажной красоты,
Как георгиевская награда — 
Каменные русские кресты.

Место это для Белграда свято,
Потому что здесь за рядом ряд
Офицеры, казаки, солдаты
Под крестами, как в строю, лежат.

Нелегко им было без России
Жить и верность ей не уронить.
Гость земли родимой уносили
В ладанках, чтоб память сохранить.

Эту землю здесь не осквернили,
С ней смешалась сербская земля.
Как героев русских хоронили
По распоряженью короля.


           ОЖИДАНИЕ

Прогнили в «желтизне» газеты.
С икотой сытой, щуря глаз,
Молчат трусливые поэты,
Лишь кто-то пишет на заказ.

Опять страданья-испытанья
Настали для людей страны.
И не описаны в сказаньях
Три перестройки, три войны.

Развилка двух тысячелетий,
В раздумье богатырь-народ:
«Каким ненастьем утро встретит?
Какое горе нам грядет?»

       *    *    *

                      Любови Ковшовой

«Народ, молись и Боже упаси
Смеяться!» — это при царе Горохе
Закон был издан. Только скоморохи
Над ним смеялись по Святой Руси.

«Нельзя молиться! Храмы поломать!» —
Иной закон уже у новой власти.
«Не сметь смеяться!» Людям не понять,
За что такие выпали напасти.

То делай так, а то наоборот!
И, несмотря на смерти и на страсти,
Народ смеется, молится, поёт —
Живет, хоть и считается со властью!


            СОРОКА

                    Николаю Рогову

Поклонился, чтоб воды напиться,
Роднику, его вода чиста.
«Кто такой ты? Что ещё за птица? —
Крикнет мне сорока из куста. —

Допустил, что зарастает поле
Диким лесом, сорною травой».
«Я собой, сорока, недоволен,
Не трещи над буйной головой.

Я загружен тоже важным делом,
Не хватает вечера и дня.
Не тебе, хвастунье черно-белой,
Так трещать и осуждать меня».

Но шагаю полем одиноко,
Мне по грудь колючая трава,
Думаю — сварливая сорока
Все-таки, наверное, права!


   *    *    *

Рыжая и ветреная осень
Все стучится веткою в окно.
А вчера пришли к подъезду лоси
И зовут меня в Ковернино.

Вышел к ним навстречу с хлебом-солью,
Отломил, поел немного сам.
Как давно я не был на Узоле,
Не бродил по вековым лесам...


      *    *    *

Не спугни соловья весеннего,
Птичью песню не оборви.
Вот поёт он, сродни Есенину,
Весь заходится от любви.

Но, бывает, таким вот вечером
Кто-то песню и оборвет.
Разорвется вдруг сердце певчее,
И с ветвей певец упадет.

Снег растает под песней жаркою,
Все цветы расцветут внизу.
Но вороны тогда закаркают,
Затрещат сороки в лесу.

      ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

У реки на белом берегу,
Прямо перед окнами твоими
Я пишу на выпавшем снегу
Буквами громаднейшими имя.

Встанешь утром, а перед тобой
Первый снег — лежат на нем так странно,
Будто бы начертаны судьбой,
Буквы: «Я люблю тебя, Светлана!»

В этой строчке столько чистоты
И самой природы воскресенье,
Из проталин выглянут цветы
В имени твоем, таком весеннем.

Ты вчера была со мной во сне
И шептала жаркими устами...
Но уже темнеет первый снег.
Неужели завтра он растает?

         *    *    *

Хорошо замереть под твоими глазами,
За любовь умереть или в небо взлететь.
Назначала свиданье у башни с часами,
Значит, что ни случится, а надо успеть.

На часы не смотрели, хмелея от счастья,
Что стучали за кронами там, в вышине.
И всю жизнь мне теперь твои очи лучатся
Ярче звезд, лишь закрою глаза в тишине.

И никто возвратить это время не властен.
Даже белые кони тебя не примчат.
Как стучат одиноко часы на запястье,
А на башне старинной куранты молчат.


        НЕПОВТОРИМОСТЬ

Циферблат, где время шустрой белкой
Прыгает на месте и бежит.
За стремительной секундной стрелкой
Жизнь моя нелепая спешит.

Лето и зима промчались мимо,
Осень и весна — короткий миг.
Думал — все на свете повторимо,
Жизнь перепишу, как черновик.

Склею, словно чашу, снова дружбу
И с любимой стану понежней.
Допишу поэму, брошу службу —
Стану вольным, словно соловей.

Солнышко в моем саду с росою
Закатилось в облако без гроз.
...Кто-то звякнул за окном косою.
Это смерть... а может, сенокос?


            ЛИСТВЕННИЦА

Она всегда казалась мне колючей
Среди кустов, осинок и берёз,
Там, где, журча, мерцает светлый ключик —
Как животворный отблеск давних гроз.

Настала осень и, крылом касаясь,
Летит листва, огнём окружена.
Ах, лиственница, как ты оказалась
В ажурном, нежном золоте одна?

Вот птицы голосистые умолкли,
И сталью холодеет гладь реки.
Задули ветры, унесли иголки,
Что стали неожиданно мягки.

Ей, лиственнице, суждено проснуться,
Зазеленеть ей тоже предстоит.
И я посмею, может, прикоснуться
К хвое её, что так грозна на вид.

      *    *    *

Рассветные крылья вдали заалели,
И словно запели берёзы-свирели.
Но тут прилетели хмельные метели,
Согнулись, шатаясь, небритые ели.

А сосны мохнатые лапы воздели
И, словно большие шмели, загудели.
Ещё не взлетели — уже зашумели,
Затихли, присели — и все просветлели.


        *    *    *

Не думай же, что наша жизнь похожа
На графику, где только день и ночь.
Всё многоцветней, ярче и дороже,
Когда печаль сумеешь превозмочь.

Кому-то жизнь — подобие картины,
По клеткам разлинованной, сухой.
А хочешь, словно птицы ввысь взлетим мы,
Твоя любовь превыше всех стихов.

Стихи — букеты. Истинные чувства —
Не срезанные, свежие цветы.
А жизнь всегда прекраснее искусства,
Так поживем во имя Красоты.


        *    *    *

Всех приглашает барин Пушкин
В свой дом! — говаривал народ. —
Не пожалеет и полушки
Тому, кто сказки складно врёт.

Сквозь листьев радостные краски
С небес скатилась осень в лес.
Прекрасны болдинские сказки,
Что Пушкин обнаружил здесь,

Где даже солнышко смеется,
А каждый родничок поёт.
Какой народ — нижегородцы,
Их и холера не берет!


        ЕСЛИ БЫ...

В Болдино примчалась Натали,
Прорвалась сквозь разные преграды.
И писать стихи уже не надо —
Пушкин не касается земли.
Он летает, как в 17 лет,
Носит на руках её, целует.
И она прекрасней, чем портрет
Той святой, к которому ревнует.
Натали, поэта окрыляй —
Стань живою песней неизвестной.
И в одном седле по всем полям
Пушкин мчится с юною невестой.
Он ее не выпустит из рук,
Ощущая трепетную руку.
Пусть шумит сановный Петербург —
Гончарова выкинула штуку,
Пушкину характером равна.
Натали упряма и прелестна.
Не жена — покуда не жена.
И, конечно, больше, чем невеста.
Натали — горящая свеча
В белом платье, словно в первом снеге.
Болдинский священник обвенчал
Барина и барыню навеки.
Для журнала снова попросил
Полевой поэму у поэта.
Счастье, словно солнце на Руси
В октябре, и не случайно это...
Да! Не прилетела Натали
Сквозь тоску, кордоны и упрёки.
Все же нет прекраснее земли,
Где родились пушкинские строки!


   ПРИГЛАШЕНИЕ НА БАЛ

Сколько глубины и чуда в слове,
Как улыбка на твоём лице.
Пишутся стихи — не остановишь,
Снова бал играют во дворце.

— Неужели правнук Ганнибала,
В танцах утомиться вы смогли?
— Пишутся стихи, и не до бала,
Снова пригласили Натали.

Это значит — камер-юнкер Пушкин
Во дворце с женою быть должны.
Знает Пушкин — он не очень нужен,
И его творенья не нужны.

Не понятен для придворной черни
Со своей красавицей-женой.
И кружатся бесы в час вечерний
Над любовью, песней и страной.


БОЛДИНСКИЕ СОЛОВЬИ

В усадьбу забегали волки
И метки ставили свои.
Поэты всюду приумолкли,
А здесь притихли соловьи.

Качались сокрушенно кроны
Деревьев старых над прудом:
«Склевали соловьёв вороны,
Готовы влезть и в барский дом».

...Писали мы поэтам: «Надо
Для Пушкина и для весны
Вам привезти певцов крылатых
Сюда со всех концов страны!»

И в День рождения со свистом
Взлетали соловьи из рук.
Был курский очень голосистым,
А у тверского чище звук.

Звенел украинский, саранский.
Московский — серебристый гром.
Молдавский — страстно по-цыгански
Шептал влюбленно. А потом

Певец кубанский Кузнецова
Звучал в Лучиннике один.
Где мы стихи читали снова,
Царило пушкинское слово,
И Пушкин не был господин!

Не зарастай, тропа людская,
К гнезду Поэта, где кругом
Те соловьи, не умолкая,
Поют всю ночь, и даже днем!


 СЕРЕБРЯНАЯ НОЧЬ

Июнь сегодня юн,
А ливень с наслажденьем
Отцеловал луну,
На цыпочки привстав.
Сегодня ночь любви —
Поэта День рожденья.
И соловьи звенят
В серебряных кустах.

Разбужена душа
Их хором голосистым.
Какая здесь трава,
До неба дерева.
А я кричу стихи 
Разбойные — со свистом,
А я шепчу тебе
Заветные слова.

Какая ночь, смотри.
Гравюрою старинной
У мостика блестит,
Качается вода,

Где полная луна
С Ливановой Мариной
Купаются вдвоём
В нетронутых прудах.

Из волн на берега
Бросаются лягушки...
В светлеющих кустах,
Где листья шелестят,
На постамент присев,
Смеется звонко Пушкин,
Прощая нас за все.
Мы у него в гостях.

   *    *    *

Деревьев кроны, будто бы от зноя
Огнём взялись, и ливнем не залить.
Как яблоко, большое, наливное,
Поспела осень посреди земли.

А звон плывет, и в сердце отдается —
Где кроны, словно храмов купола.
И верится, любовь опять вернется,
Раз вера в счастье в нас не умерла.

Не зря дано нам жить на свете белом,
Работать, улыбаться, видеть сны.
Поспела осень, чтобы ты успела
Сорвать её, вкусить и ждать весны.


         *    *    *

Смотрю на людей, что живут не любя,
В делах и заботах, стихов не читая.
А мне ожидать остается тебя,
Смотреть, как проносится ласточек стая.

Сидеть у окошка тяжёлым, седым.
Любуясь закатом осенним, прекрасным.
Но вспомню и вздрогну — я был молодым,
Весёлым и ловким, зубастым, опасным.

Я деньги и славу хватал на лету,
С усмешкой смотрел на прохожих с плакатов.
Быть может, не скоро из жизни уйду,
Но только не стать молодым и богатым.

Я пел, я горел, я писал, как умел.
Умел, если вроде бы все-таки знают.
Я все, что задумал, создать не успел,
И в сердце — звезда, словно рана сквозная.


         ПРОЩАНИЕ

Я завтра отсюда уеду,
Лишь только займётся рассвет.
И больше не вымокнут кеды
В тяжёлой росистой траве.

А ты не грусти! Я не стою,
Чтоб кто-то вот так загрустил.
Другой тебя больше достоин.
Тебя не любил я. Прости!

Ты знала, конечно, об этом.
Но только я сам не пойму,
Зачем торопили с ответом
Глаза твои, глядя во тьму?

Смотри, на востоке бледнеет
Заря. Стало видно в саду.
Красивее и вернее,
Чем ты, — я уже не найду.


ГОРОДСКОЙ ВОРОБЕЙ

          Маленькой Алинке

Вроде март на дворе,
А мороз все лютей.
Где весна, 
Только солнышко красное знает.
Городской воробей
Не боится людей, —
Потому что не гость,
А почти что хозяин.

Со своими друзьями
Туда, где трамвай
Остановится скоро,
Где люди толпятся.
Городской воробей 
Скажет: «Крошки давай!»
Эскадрилья его
Не привыкла бояться.

Наберу ему крошек
В карманах своих.
Даже семечко, кажется,
В них затерялось.

Я утешу его —
Сочиню ему стих.
Пожелаю ему,
Чтоб весна
Начиналась!


         ГЛУХАРЬ

В бору однажды в бурю я попал,
Тогда познал весь ужас настоящий.
Шёл грозный шторм, а с ним девятый вал
В зелёном море, страшный и гудящий.
Кипели кроны, гнулись дерева,
И молния пиратская рубилась.
Вдруг птица, словно чья-то голова,
Скатилась, мне за пазуху забилась.
Бил ливень хлёсткий больно по спине.
А сердце птицы мне в мое стучало.
Не страшно, а смешно вдруг стало мне,
И музыка хоралом зазвучала.
Когда же буря, службу сотворя,
Умчалась вдаль на огненных колёсах,
Я вытащил наружу... глухаря
И над собою весело подбросил.
Взлетел глухарь, горячий и живой.
Он мне товарищ по ненастью, вроде.
И хлопал над моею головой.
Быть может, аплодировал природе.


             *    *    *

                      Моей Алине

Весенний лес заполнен весь
Разлившейся водой.
Шагаю, отражаясь здесь
Средь облаков, домой.
Вон ёжик фыркает у ног,
Вот заяц наследил.
Ежу немного я помог —
На берег подсадил.
Быть может, где-то серый волк
И хитрая лиса
Смотрели, как я весь промок,
Свершая чудеса.
Плутая, шёл на звёздный свет
В воде, по небесам.
Врагов у человека нет
Нигде. Стань другом сам.


      *    *    *

Когда уже нельзя терпеть
Всю пошлость быта и не гнуться, —
Я начинаю песни петь,
Чтоб не запить, чтоб не свихнуться.

Перебирая жизнь свою,
Опять душе даю свободу.
Пою родное, будто пью
Из родника живую воду.

Сияют песни средь светил
Пока не умер, так воскресни.
Я песню деда подхватил,
А кто мои подхватит песни?


 МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Как ступеньки
Тёмных лестниц,
Лес виднелся вдалеке.
Молодой медовый месяц
Плавал в небе и реке.
Соловьиные куплеты, —
Эхо слышалось в ответ.
Эх, какие здесь рассветы,
А ночей почти что нет.
Здесь туман и сумрак тонок.
И с улыбкой на душе
Ты заснула, как ребёнок,
На руках моих уже.
Невесомую, любуясь,
Я люблю, не разлюблю!
Я звезду тебе любую, 
В звёздной речке изловлю.
Самой лучшей из чудесниц,
Не целованной никем.
...Молодой медовый месяц
Отражается в реке.

        СВИДАНЬЕ

Потянуло от севера холодом.
Неужели зима возвращается?
А черёмуха весело, молодо,
Чуть покачиваясь, улыбается.

Зацветает черёмуха белая,
Зацветает черёмуха снежная.
Ты застыла такая несмелая
Под черёмухой тихая, нежная.


Выбегаю из переулочка.
Мне черёмуха снежная нравится.
Над тобою она, как Снегурочка,
Обнимая листвой, наклоняется.

Под ветвями цветущими спрячемся —
Неприкаянные, бездомные.
До чего твои губы горячие,
До чего твои очи бездонные.

       *    *    *

Прикасаясь к арбуза зелёному пузу,
Я пижаму тихонько его распахнул.
Он затих, шевельнулся устало и грузно,
Улыбнулся, потом облегчённо вздохнул.

Так художник удаче своей улыбнется
И скрипач, если вскрикнет напевно смычок.
Улыбнулся арбуз, как рассветное солнце,
И вздохнул, как повеял лесной сквознячок.

            *    *    *

Ветры южные подули,
Лёд надулся у реки.
С крыш уже висят сосули,
Как моржовые клыки.

Пусть мороз не покорённый,
Но утих его азарт.
Утомлённо-разморённый,
Будто кот, свернулся март.

Жарит солнце, как в июле,
В небе синем надо мной.
Баба снежная мигнула,
А казалась ледяной...


     *    *    *

Есть чудо в том, что ты живешь,
И утром очи открываешь.
Ты — небо, солнышко и дождь,
Но разве ты об этом знаешь?

Вся красота и мудрость книг
В твоих очах, что крепче плена.
Поняв тебя, я мир постиг
От атома и до Вселенной...

А ты взглянула на меня,
Вздохнув, с лукавинкой сказала:
«Мужчине женщину понять,
Наверно, целой жизни мало!»


      *    *    *

«Раз ты поэт, так будь красивым,
Высоким, стройным, молодым,
Печальным — даже несчастливым,
Длинноволосым — не седым!»

Мне говорили все об этом,
Что я «поэт». А между тем,
Я лишь похож был на поэта,
А не писал стихов совсем.

И это не казалось странным,
Как то, что я люблю-живу,
Творю любовные романы
Не на словах, а наяву.

От всей души, на всю катушку
Летал, работал, пел и пил.
Конечно, я совсем не Пушкин,
А жизнь люблю, как он любил.

Я постарел. Ручьём забили,
Стихи в груди, искрясь, звеня, —
Их почему-то полюбили 
Почти как юного меня.

...Когда в гробу лежать придётся,
То женщина в расцвете лет,
Меня увидев, отшатнется:
«Какой же старый, — а поэт!»


    *    *    *

Я стоял на ветру,
Сердце резал мне ветер жестокий.
И без сил я лежал,
Забинтованный весь, на земле.
Знал, что я не умру,
Раз не созданы лучшие строки.
Их смогу написать,
Чтобы мир стал добрей и светлей!

Я однажды скажу
Перед будущим — там, на пороге,
Не хитря перед вами, —
Ведь был я по жизни простак:
— Я уже написал 
Эти самые лучшие строки.
Я теперь не умру,
А могила моя — просто так!


           МАТЬ

Думает о жизненном конце.
Не трусливо думает — с величьем.
Сеточка морщинок на лице,
На ее лице, почти девичьем.

...Почему бывает так всегда:
Даже постарев, — в душе мы дети.
Просто изловили нас года
В тонкие, не рвущиеся сети.


     *    *    *

Над отцовской могилой
Шумит вековая сосна.
Я под корень вина ей
Плесну из эмалевой кружки.
Над погостом старинным
По-птичьи ликует весна,
И печально разносится
Голос вещуньи-кукушки.
Над могилой кукушка
Недаром считает года.
«Роду нет переводу!» — 
Считает печальная птица.
Как в последнем окопе,
Остался отец навсегда,
Чтобы в нас, сыновьях
И потомках своих, повториться.


      *    *    *

Как очи, полные печали,
Смотрели звезды на рассвет.
Над Керженцем стихи читали,
И песни светлые звучали
Поэтов тех, что с нами нет.
Они сейчас средь нас воскресли,
Грустят, волнуются — живут.
Да здравствуют стихи и песни,
Друзья, которые поют!


   КАЗАЧЬЯ ПЕСНЯ

Владимиру Миронову, 

автору книги «Черный ворон на белом снегу»  

Пробивались, бывало,
Там, где конь не ступал.
В сердце пуля попала —
Мой товарищ упал.

Позабавить он любит,
Я бы шутку простил.
Черный ворон на дубе
Острый клюв опустил.

Поглядел, встрепенулся
И глядит на меня.
Мой товарищ очнулся,
Даже сел на коня.

Эй ты, черная птица,
Хватит нас сторожить!
Нам скакать и рубиться,
Веселиться и жить.

Мы еще не любили,
Не качали детей.
Дома нас не забыли,
Ждут хороших вестей.

Так рванем тесный ворот,
Пуговиц не собрать.
Улетай, черный ворон,
Нам нельзя умирать!


   НЕИЗВЕСТНЫЕ ГАЗЕТЧИКИ

                      А. И. Цветнову 
О том, как шла в атаку мать-пехота
Сквозь гром разрывов и свинцовый свист,
Солдатскую опасную работу
Опишет без прикраса журналист.

Что видел сам, о штыковой атаке,
Как поднял политрук залегший взвод,
О наступающем горящем танке,
Про высоту и замолчавший дзот.

Пусть вычеркнет цензура про потери,
Когда фашистский снайпер всех сечет.
Но только разве можно не поверить
Тому, кто с вами рядом в бой идет.

А прошлое, конечно, отстоится
И даст оценку верную свою.
Нельзя забыть шершавую страницу,
Которая написана в бою.


КОНСТАНТИН СИМОНОВ

Прах Константина Симонова
развеян под Могилевом
на Буйническом поле

Я знаю симоновский дом,
Мы пили в нем вино.
Там три березы под окном
Стоят давным-давно.

Был сед писатель, словно снег
Не таял в волосах,
Высокий этот человек
С грустинкою в глазах.

Умел он слушать и понять
Любой нелепый стих.
И был героем для меня,
Он — автор книг своих,

Что донесенья каждый час
Писал среди войны,
Ту правду сущую для нас,
Что все мы знать должны.


В разведку, получив приказ,
Шел с группою бойцов.
И будут живы среди нас
Серпилин и Синцов.

Он офицер, и слово «честь»
Ему не звук пустой.
Всю жизнь он знал, что поле есть,
Где принял первый бой.

Буйническое поле, где
Он другу обещал,
Что прах его пребудет здесь.
Так он и завещал.

Лишь ветер горестно вздохнет
Над полем невзначай.
Не пепел кружится, идет —
Сам Симонов. Встречай!


           СЕНОКОС

               Сергею Горину 

В Константинове сенокос.
Здесь Есенины косят сено.
И у пчел сейчас медонос —
Как летают они степенно.

Эти травы по нраву всем:
Косят их, а пчелы кружатся.
Не на каждый цветок между тем
Перед острой косой садятся.

Вот Сергей идет напролом —
В нем размашистой столько силы!
Он приехал в родимый дом,
Самый песенный сын России!

Брошен модный в траву пиджак,
Здесь не с Кашиной целоваться.
Размахнись рука — аж вот так!
От земли нельзя оторваться.

А не то улетел бы ввысь,
Зашагал бы по поднебесью.
Шел, чтоб звезды вокруг зажглись,
Чтобы слышали люди песню.

Синий, синий рязанский край,
Без тебя жить совсем непросто.
А цветы кивают: «Прощай!»
Под косою, блестящей остро.


     *    *    *

Это было в детстве.
Боже правый!
Я здесь жил, и не бывали вы.
Раньше были здесь такие травы,
Как деревья. Выше головы.

А в колодце родники струились.
А бадьею солнце не поймать.
Возле дома яблони толпились,
Среди них береза, словно мать.

Дом родной, он мне ночами снится.
Девочки-соседки белый бант.
Словно я уехал за границу,
Высланный из детства эмигрант.


         КОСЬБА

Ю. Адрианов  Тяжелый праздник сенокос.

У Касимова травы косили.                 
Все в ярких платьях и рубахах.
Сверкающее пенье кос,
Что ходят взад-вперед с размаха.

Ты улыбнулась мне слегка
В летящем сенокосном танце.
И пот блеснул из-под платка,
А щеки вспыхнули румянцем.

Не сбавить темп — такая жизнь,
Вперед шагаю без оглядки.
Попробуй здесь остановись — 
Другой косец подрежет пятки.


     ВЛАДИМИР ДАЛЬ
НА НИЖЕГОРОДСКОЙ ЯРМАРКЕ

Лошадь украли у мужика,


Он обыскал всю округу и город.
А полицейские за бока
Взяли скоро его, как вора.

Но самого себя обокрасть
Не удалось никому на свете.
Конь не иголка, а смог пропасть,
Будто унес его буйный ветер.

Горе на ярмарке Даль увидал,
Дело уладил, помог с деньгами.
И уже мужик зашагал
В город Семенов своими ногами.

Шел — удивлялся, хоть был сердит:
«Вроде бы бар таких не бывает.
Как по-мужицки он говорит,
И как отец меня понимает».


Даль помахал семеновцу вслед.
Был он задумчив и так печален:
Мало кто знал, что у Даля дед —
Старообрядец, русский датчанин*.


  БОРИС КОРНИЛОВ
В ИЛЬИНО-ЗАБОРСКОМ

Гульбина в престольный праздник.
В стае радостных парней
Самый главный безобразник
Распевает всех сильней.

Вот частушки так частушки
Голосистые звенят.
Ни Есенин и ни Пушкин
Лучше и не сочинят.

Девки, красные от смеха,
Спрашивают, кто смелей:
— Это кто такой приехал?
— Боря — сын учителей!

Завтра он уедет в город,
В дальний город Ленинград.
А гармоника над бором
Рассыпает звуки в лад.

Хорошо гулять в июле.
Грустно Боре отчего?
Может, чует: сердце с пулей
Повстречается его.

С Настей Пыловой прощался,
Целовался у межи.
...Если б в Заборском остался,
То сегодня был бы жив...


     *    *    *

Заря. Стало видно в саду.
Красивее и вернее,
Чем ты, — я уже не найду.


       *    *    *

Когда уже нельзя терпеть
Всю пошлость быта и не гнуться, —
Я начинаю песни петь,
Чтоб не запить, чтоб не свихнуться.

Перебирая жизнь свою,
Опять душе даю свободу.
Пою родное, будто пью
Из родника живую воду.

Сияют песни средь светил
Пока не умер, так воскресни.
Я песню деда подхватил,
А кто мои подхватит песни?


  МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Как ступеньки
Темных лестниц,
Лес виднелся вдалеке.
Молодой медовый месяц
Плавал в небе и реке.
Соловьиные куплеты, —
Эхо слышалось в ответ.
Эх, какие здесь рассветы,
А ночей почти что нет.
Здесь туман и сумрак тонок.
И с улыбкой на душе
Ты заснула, как ребенок,
На руках моих уже.
Невесомую, любуясь,
Я люблю, не разлюблю!
Я звезду тебе любую, 
В звездной речке изловлю.
Самой лучшей из чудесниц,
Не целованной никем.
...Молодой медовый месяц
Отражается в реке.

       *    *    *

Есть чудо в том, что ты живешь,
И утром очи открываешь.
Ты — небо, солнышко и дождь,
Но разве ты об этом знаешь?

Вся красота и мудрость книг
В твоих очах, что крепче плена.
Поняв тебя, я мир постиг
От атома и до Вселенной...

А ты взглянула на меня,
Вздохнув, с лукавинкой сказала:
«Мужчине женщину понять,
Наверно, целой жизни мало!»

   *    *    *

Я стоял на ветру,
Сердце резал мне ветер жестокий.
И без сил я лежал,
Забинтованный весь, на земле.
Знал, что я не умру,
Раз не созданы лучшие строки.
Их смогу написать,
Чтобы мир стал добрей и светлей!

Я однажды скажу
Перед будущим — там, на пороге,
Не хитря перед вами, —
Ведь был я по жизни простак:
— Я уже написал 
Эти самые лучшие строки.
Я теперь не умру,
А могила моя — просто так!


          МАТЬ

Думает о жизненном конце.
Не трусливо думает — с величьем.
Сеточка морщинок на лице,
На ее лице, почти девичьем.

...Почему бывает так всегда:
Даже постарев, — в душе мы дети.
Просто изловили нас года
В тонкие, не рвущиеся сети.


    *    *    *

Над отцовской могилой
Шумит вековая сосна.
Я под корень вина ей
Плесну из эмалевой кружки.
Над погостом старинным
По-птичьи ликует весна,
И печально разносится
Голос вещуньи-кукушки.
Над могилой кукушка
Недаром считает года.
«Роду нет переводу!» — 
Считает печальная птица.
Как в последнем окопе,
Остался отец навсегда,
Чтобы в нас, сыновьях
И потомках своих, повториться.